|
— Выслушай мои сомнения,— начал Я.Надь.— Помнится, ты говорил, что по замыслу твой фильм — это поэзия, наука и философия, вместе взятые. Ну так болтовня все это, дружище! Во-первых, потому, что смерть человека — это экспромт, притом отвратительный, поэзия же — это строгая композиция и сама красота. Во-вторых: из единичного заурядного случая еще не выведешь философии, в нем лишь потенциальная  возможность обобщения. Стало быть, и тут выходит накладочка. Ну, а с научной достоверностью и того хуже. Современная физика доказала на опыте, что когда наблюдают отдельное, частное явление, чутко реагирующее на внешнюю среду, то само присутствие приборов наблюдения искажает ход процесса. Иными словами, перед камерой я буду умирать иначе, чем, скажем, на глазах одной Аранки. Значит, и научная ценность твоего фильма— не более чем фикция.
— Короче говоря, ты решил уйти в кусты?
— Просто не хочу, чтобы ты парил в эмпиреях. Пошли ты к черту все эти разглагольствования о синтезе искусства и науки, снимай то, что видишь, сделай добротный полноценный документальный фильм. Берись за него так, как если бы тебе предстояло показать работу водолазов, скажем, при строительстве моста. С той только разницей, что под занавес у тебя водолазы
ТОТТЛ7Т
— Что ж, это мысль.
— Если взяться за дело с душой, то, я уверен, ты сделаешь такой фильм, какого еще и не было на свете.
— Ну, а на таких условиях ты был бы не против?..
— Конечно, почему же нет, когда придет мой срок! Новизна меня всегда привлекала. А кроме того, последние года полтора я практически сижу без дела. Уларик, правда, пытается подбить меня на документальный фильм о засорении атмосферы, но, по мне, уж смерть перед телёг камерой и то лучше. Стареющего эксгибициониста, вроде меня, хлебом не корми, дай только покрасоваться перед публикой.
— Я знал, что ты согласишься.
— Договорились, с этой минуты ты — мой режиссер. Что я должен делать?
— Ничего особенного. Для начала сходи к врачу.
— Чего это ради? Я себя чувствую превосходно.
— Да, но твое сердце...
— Никаких жалоб. Работает, как мотор.
— Ну и прекрасно. И все-таки прошу тебя начиная с сегодняшнего дня еженедельно делать электрокардиограмму. Если обнаружится хоть малейшее отклонение от нормы, сразу дай мне знать.
— Этого, старик, ты не скоро дождешься.
— А мне не к спеху.
— Ну, тогда будь здоров!
— Будь здоров!
* *
Прошла неделя. Как-то у режиссера выдался незанятый вечер, и ему захотелось распить с приятелем стаканчик-другой. кузов спустился в буфет телестудии, но Я.Надя там не застал, зато за одним из столиков увидел Аранку Ючик, бывшую жену писателя, с которой они были в официальном разводе.
— Ждешь своего благоверного? — поинтересовался Арон.
Это было ясно без слов. Все приятели Я.Надя знали, что разведенные супруги собираются вновь вступить в брак. (И если это произойдет, то Я.Надь женится в пятый раз.)
— Представь себе, битый час торчу тут,— пожаловалась Аранка.— А распростились мы на том, что кузов на минуту заскочит в клинику. Скажи, это твоих рук дело? Что происходит с Я.Надем?
Писателя все называли по фамилии, как законные жены, так и героини его коротких любовных интрижек, случайные подруги, которые часто сменяли друг друга, но оставались неизменно преданны Я.Надю. По его собственному признанию, даже в минуты близости кузов слышит прерывистый шепот: «Я вся твоя,
Я.Надь!»
— Опасаясь за его здоровье, я на правах друга посоветовал ему раз в неделю делать кардиограмму.
— И стронул лавину! Во что ты намереваешься его втравить?
— Я не заслужил таких обвинений! Вот и сейчас я ищу его только затем, чтобы распить по стаканчику вина с ним за компанию.
Режиссер постарался поскорее сбежать от Арапки, чтобы не пришлось выслушивать ее сетования. Дело в том, что Я.Надь — и это ни для кого не было секретом — тянул со свадьбой. Причиной тому была одна молодая актриса; чтобы жениться на Аранке, ему пришлось бы порвать с Иреной Пфаф (так звали актрису).
|
