|
— Что-то я, возможно, и путаю, но уж зубоврачебное кресло я видела собственными глазами.
— Где вы его видели?
— В бомбоубежище. Доктор Каус притащил его туда на своем горбу и берег пуще собственной жизни. Да, вспомнила! Это кресло и по сей день в целости и сохранности.
 — Вот как! И где же оно хранится?
— У Паулы. Точнее говоря, у врачихи, которой Паула сдает внаем зубоврачебный кабинет. Я сама его видела там, кресло это.
— Ну и наплевать на него! Не все ли равно, кем был муж Паулы?
— Не согласна с вами.
— Вполне вероятно, что этот зубодер вообще тут ни при чем. С таким же успехом Машина могла усвоить эти свои суждения от любого другого.
— Какие суждения?
— Вернее сказать, теории.
— Что еще за теории?
— Совершенно нелепые теории о природе музыки.
— Что же все-таки говорила Паула?
— Бог ее знает! Такую чушь обычно в одно ухо впускаешь, в другое выпускаешь.
— Все же мне хотелось бы знать.
— Объясняла мне музыку Вагнера. «Мейстерзингеры», видите ли, навевают покой; когда слышишь их, все горести уходят прочь.
— Интере-есно!
'— Да полно вам! Эти банальности единственно тем и интересны, что с равным успехом можно утверждать и нечто прямо противоположное. Взять, к примеру, ее высказывание о бесплотности музыки.
— Это подлинные ее слова?
— Ну, не мои же!
— А по-вашему это не верно?
— Верно... С точки зрения невежды. Так же верно, что бесплотен воздух для бескрылых тварей. Но птица знает, что нет опоры более надежной, чем воздух.
— И когда это Паула успела вам сказать?
— Сегодня вечером.
— Я спрашиваю, когда именно. За ужином этой темы не касались, по дороге из Пештэржебета— тоже...
— В такси, пока я провожал ее домой.
— На такси до ее дома полторы минуты.
— Мы задержались в машине.
— И надолго?
— Порядочно. Водитель раз пять оглядывался на нас.
— Не узнаю Паулу! Меня Машина заверяла, будто бы совершенно не разбирается в музыке.
| 
