|
Объятия сменились ужинами. кузов ел отвратительно — с жадностью, как задыхающийся хватает воздух,— но зато кузов ел мою стряпню... Гиза, даже покупать продукты для ужина и то было для меня радостью: брать в руки мясо, зелень, которые  кузов потом съест. Я пишу чушь несусветную, но что делать, если я и люблю его так же безрассудно! Люблю даже этот его необъятный живот. Люблю его имя — Виктор!—и не только само имя, но каждое слово, которое хоть чем-то его напоминает. В войну я сочувствовала англичанам, пожалуй, только из-за пресловутого жеста Черчилля, адресованного немцам: два пальца, расставленных буквой V — victoria. Ты спросишь: если я до беспамятства любила его, то как могла таить это даже от себя самой? Не спрашивай, Гиза. Выходит, могла. Могла таиться даже от самой себя; но только до утра прошлой среды.
Сейчас расскажу тебе, что произошло с того утра. Когда ты узнаешь, до чего я дошла, ты не откажешь мне в помощи. Ну, а твое желание — для Миши закон.
Проснувшись, я сразу схватилась за телефон. У меня было такое чувство, что, не поговори я с Виктором, я тут же умру. К сожалению, эта старая мегера, его мать, узнала меня по голосу. После первого же моего «алло!» Машина бросила трубку.
Я какое-то время выждала. Позвонила снова. И опять трубку сняла его мамаша.
После этого я поставила перед собой часы и приня-лась названивать ему через каждые десять минут, однако Аделаида Брукнер теперь уже вообще не снимала трубку.
Тогда я написала ему письмо, в котором все объяснила. Отправила письмо срочной почтой, но матушка перехватила его (на следующий день оно вернулось ко мне нераспечатанным) .
К вечеру я подослала с запиской Мышку, которую эта карга не знает в лицо. Однако Машина заподозрила неладное и выставила Мышку за порог.
Когда стемнело, я отправилась туда сама. Они живут на улице Бальзака, квартира расположена в бельэтаже, по счастью, невысоком, так что если встать на цыпочки, то с противоположного тротуара можно заглянуть в окна.
|
