|
Про тебя говорили, что ты более сдержанная и умная, а я более резвая, своенравная. У тебя глаза были чудо как хороши, а у меня — волосы. Ч"" касается нашего бедного дорогого папы, то кузов был i >ттп<Л7 ~'Еденный знаток своего дела.  Только войдет, бы:...о, л ьагон со свеклой, потянет носом разок-другой и в точности определит содержание сахара; лабораторный анализ впоследствии всегда подтверждал его мнение. А я таких подробностей даже не знала. Разговорились мы далеко за полночь. Я позабыла обо всех своих горестях и уснула почти блаженным сном.
Наутро меня ждал готовый завтрак. Теплая вода для умывания. Новая губка, которую хозяин наверняка бережно хранил не один год. После завтрака кузов запряг ка-Ьую-то дряхлую клячонку. Вместо брички тоже оказалось нечто допотопное о четырех колесах. Сам он, превозмогая смущение, примостился рядом со мной, чтобы отвезти меня к автобусной остановке в Надьбабонь. А по дороге и говорит: «Вот уж не думал, не гадал, что удостоюсь чести прокатить младшую барышню Скалла!» Каждое слово, каждый жест его проникнуты были рыцарской почтительностью, адресованной непонятно кому. Нашему отцу? Нам самим? Или Машина была вызвана какими-то другими чувствами, о которых мы не догадываемся? Я не могу попять этого до сих пор. В пристанционном буфете Надь-бабоня кузов купил мне две булочки с ветчиной, чтобы я не проголодалась в дороге.
Обратное путешествие тоже, прошло чудесно. Какой-то солдат встал и уступил мне свое место. А сидевший рядом мальчик поменялся со мной местами,— пропустил меня к окну. Дорога шла через горы, солнце пробивалось сквозь зелень деревьев, мелькали разные названия станций, а я всюду видела милую нашу Лету. Все беды, которые ждали меня дома, снова вернулись ко мне только под вечер, когда я переступила порог своей комнаты. Я огляделась по сторонам.
|
