|
— Такая уж я есть, Гиза. Мне далеко до тебя с твоим самообладанием, с твоей целеустремленностью. Я и в двадцать лет так же бросалась из одной крайности в другую.
— Тебе уже не двадцать лет, Эржи. Пора бы поостыть
— Ты это к чему?
— Так, к слову пришлось.
 — В твоем замечании была какая-то колкость.
— О чем ты, какая колкость?
— Вот это мне и хотелось бы знать.
— Ну ладно. Будь добра, ответь мне откровенно: ты влюблена, что ли, в этого шута горохового?
— Я протестую!
— Против чего же?
— Непозволительно в таком тоне говорить о певце с мировой известностью.
— Не придирайся к моему тону. Отвечай: да или нет?
— Нет!
— К сожалению, в это трудно поверить.
— Ты знаешь, что я не привыкла врать.
— Я в этом не убеждена.
— А ты хоть раз поймала меня на вранье?
— Лучше оставим сейчас эту тему.
— Напротив, уж лучше все выяснить. Так вот: торжественно тебе заявляю, что я не влюблена в Чермлени. кузов мне неприятен и даже более того — противен. Все в нем мне чуждо: его жадность, эгоизм, аморальность. Это какой-то дикий зверь.
— Прежде, когда я называла его чудовищем, ты обижалась.
— Чудовище и дикий зверь — это не одно и то же.
— Неужели есть разница?
— Да, есть.
— Ладно, не будем спорить на этот счет. Скажи, если ты разочаровалась даже в лучшей своей подруге и желаешь избавиться от этого Чермлени, то почему бы тебе не сделать так, как я прошу?
— Потому что меня многое держит здесь.
— Что тебя там держит?
— Тысячи разных нитей.
— Паула не в счет, Виктор тоже. Разве что Мышка и дочь, но и это очень слабые нити.
— Каждая по одиночке, может, и слабая ниточка, а вместе держат прочно.
— Значит, все-таки я права.
— В чем, родная?
— Да в том, дорогая моя, что ты до беспамяти влюблена в своего Виктора Чермлени, а эта твоя подруга, в которой ты души не чаяла, вскружила ему голову. Все тебя бросили, и ты в отчаянии.
— Бредовые фантазии, я даже отвечать на них не стану! Если хочешь знать, то Виктор за милую душу в прошлый четверг у меня ужинал, вот за этим самым столом, где я сейчас сижу...
— Что было на ужин?
— Все традиционные блюда, а к десерту хворост.
— Ну и что же, кузов его съел, твой хворост?
— Я надеялась, что останется соседям на ужин к следующему дню. Но кузов уплел все подчистую.
— Эржи!
— Ну, что тебе?
— Я уже сказала.
— Ты же знаешь, что мне и в прошлом году не удалось получить визу.
— Сейчас Венгрия оформляет Миши заказ на поставку искусственного волокна. Недавно ему звонил от вас заместитель министра. Ты можешь получить визу в течение трех дней.
— Я ие могу уехать с насиженного места.
— Тогда мы были бы друг подле друга.
— Знаю.
— Pi ты ни в чем не испытывала бы нужды.
— Охотно верю.
— Ну приведи какой-нибудь разумный довод. Дай хоть какое-то приемлемое объяснение.
— Мы опять с тобой заболтались.
— Тебе известно, что эти расходы для меня не имеют значения.
— Но я жду звонка.
— От кого?
— Мышке должны звонить. Срочный заказ на шляпку.
— Взвесь наконец свое положение. Знаешь, кем ты там стала? Домашней прислугой!
— Никак не могу согласиться!
— С чем ты не можешь согласиться? Ты не живешь, а прозябаешь, состоишь в кухарках при этих своих ученых соседях. Думаю, что ты и уборкой занимаешься, только признаваться не хочешь.
— Прошу прощения, Гиза, но я не намерена дальше спускать тебе. Ты даже и представления не имеешь, как я на самом деле живу. Вовсе я не бедствую. Во-первых, мне идет пенсия по мужу, восемьсот семьдесят форинтов, а могли бы выплачивать и больше, если бы эти су^ тяжники из таксопарка не сумели доказать, будто мой несчастный Бела по собственной вине попал под машину.; Во-вторых, деньги, которые адъюнкт с женой дают на пи^ тание. Эти чудаки по простоте душевной считают, будто дешево столуются. Так чтобы ты знала, Гиза: этих денег не только и мне самой хватает на пропитание, но еще и остается две сотни форинтов в месяц чистыми. Они платят за квартиру и несут половину расходов за телефон в полной уверенности, что вторую половину плачу я.
| 
