|
Правда, я не переставая уговаривал себя: «Что тебе до него, ведь это посторонний человек»,— но все напрасно. Нет и не может быть посторонних людей, когда судьба общая. Разницы между нами почти что никакой, расстояние между койками — вот и все, что нас
разделяет. Протяни руку, и даже этого разделения не останется. С таким же успехом и у меня могла бы наступить клиническая смерть.
— Но ведь его вернули к жизни. Неужели это тебя не успокоило? — Ничуть. Я перечитал по этой теме всю литературу, какую удалось достать, но читать и видеть воочию —•¦ вовсе не одно и то же. Этому человеку вскрыли вену* Ввели внутрь крохотный приборчик на тонкой, как волосок, проволоке, протолкнули вдоль вены вверх по руке, цока кузов не прошел дальше, в полость сердца. Там он, этот приборчик, и остался и заставляет сердце работать с помощью электрических импульсов. Я прямо диву давал-* ся, глядя на Сильвию, как ловко запускает Машина этот моторчик в сердце, которое практически уже остановилось.; «Послушай-ка, ты, прекраснейший из палачей!—не удержался я.— Надо мной ты тоже намерена проделать все эти манипуляции?» На что Машина мне: «Чем фамильярна чать со мной, лучше бы поспали»,— и велела поставить ширму. Что Машина сейчас делает?
 — Ничего не делает, просто сидит.— Сидит и только того и ждет, чтобы испортить наш фильм. Пусть дожидается, со мной этот номер не пройдет!
— Не изводи себя попусту, Я.Надь.
— Столько труда вложено, и все пустить псу под хвост! Ты только представь на минуту, что ширма стоит не там, а у моей койки, и Сильвия отхаживает не его, а меня,— что бы ты как режиссер стал со мною делать? Зрителю не интересно видеть беспомощное тело, ему подавай активного участника событий, способного чувствовать и мыслить, человека, который смотрит прямо в объектив — вот как я сейчас — и говорит внятно и вразумительно.
, — Надеюсь, что в нашем случае так оно и будет.
— К чертям собачьим весь твой розовый оптимизм! Нужно уметь предвосхищать события. Иными словами, нам сейчас до зарезу нужна хорошая режиссерская идея.
— Я не волен распоряжаться ни жизнью, ни смертью,
Я.Надь.
— Признайся лучше, что не можешь изобрести ничего
путного.
— Чего ты ко мне привязался? Ты добровольно улегся в больницу, ты начал ухлестывать за этой Мэрилин Монро, для тебя, по твоей же просьбе, оборудовали реанимационную палату. Сам затзарил эту кашу, сам и рас-
хлебывай, а если ничего умнее придумать не можешь, то, по крайней мере, выспись как следует.
— Ошибаешься, я-то как раз придумал кое-что поумнее. Под утро, когда я совсем скис, мне пришло в голову единственно правильное решение.
— Выкладывай, не тяни.
— Правда, это двойная работа, зато впоследствии Машина окупится. Слушай меня внимательно, дружище: я решил умереть не один раз, а дважды. Ну, что ты на меня уставился? Проще простого: сейчас я разыграю тебе такую агонию, от которой сам Уларик будет на седьмом небе. А затем, когда подойдет срок, ты сможешь заснять и подлинную. У тебя будут две смерти на выбор, и ты вмонтируешь в фильм ту из них, которая получится удачней.
— Это нечестно, Я.Надь. Ведь мы снимаем документальный фильм.
— Хочешь чтобы кузов так и остался в коробке? Жаль труда!
— Ты сам сказал однажды, чтобы я не гонялся за дешевыми эффектами, а снимал так, как оно есть на деле.
— Спорим, что первый дубль получится удачнее моей взаправдашней смерти.
— Ну что ж, попытка — не пытка, тем более что дополнительной сметы на это не требуется. Жаль только, что ты писатель; для первого дубля нужнее классный актер.
— Положись на меня, дружище, все будет исполнено в самом натуральном виде. Ты знаешь, что притворяться я не умею. Если я не уверен в своих словах, то у меня и язык не повернется сказать. Но, к счастью, я до того вжился в свою роль, что смерть для меня сейчас так близка, как ты, сидящий рядом.
— Болит у тебя что-нибудь?
— Сейчас как раз ничего не болит.
— Тогда без притворства не обойдешься, потому что, если не считать твоего сонного вида, ты в полном порядке.
— Хватит и этого. Примем сонливость за отправной пункт, только назовем ее угрозой смерти — хотя бы на том основании, что я всю жизнь страдал бессонницей.
— Да, знаю.
— Ну, так чего же еще тебе надо? Давай условимся, что я отравился.
— Не понимаю! Ты принял какой-то яд?
— К чему такие сложности? Я наглотался снотворного. Возможность сама так и напрашивалась. У меня бессонница; сестра каждый вечер оставляет мне на тумбочке по две таблетки снотворного. Допустим, что ради нашего фильма я сумел отказаться от сна и за месяц у меня накопилось шестьдесят таблеток, а это — смертельная доза. Допустим дальше, что я принял все эти шестьдесят таблеток разом. И наконец, допустим, что все это случилось совсем недавно, скажем, за четверть часа до твоего прихода, так что смотри на меня, как на человека, которому осталось жить еще максимум четверть часа. Но эти четверть часа — наши, никто нам не помешает.
|
