|
Она была так хороша, что санитары и те глаз не могли отвести от нее. В черном платье, черных перчатках, в ожерелье из крупного черного жемчуга, с ослепительно-белой сединой и такой же ослепительно-белой кожей, Машина напоминала негатив с фотографии негритянской мадонны.
 Гиза попросила цодать ей сумочку. Вынув кошелек, Машина вручила санитарам по стомарковому банкноту.
Санитары оторопело уставились на ассигнации; Гизд решила, что им этого мало, и вытащила еще два стомар-ковых билета.
— Премного благодарны,— прочувствованно сказал тут один из санитаров.— Этого нам за труды вполне достаточно.
Санитары распрощались и ушли. Дверь захлопнулась.
Сестры остались одни.
Гиза развернула кресло, чтобы лучше видеть сестру.
— Я смотрю, дорогая, ты опять стала седой.
Орбан ответила не сразу. В первый момент человек не ощущает боли даже от огнестрельной раны. Машина изучающе смотрела на свои лодыжки; отеки еще не прошли окончательно. Вдруг Машина резко опустила ноги и расплакалась.
Сердце сжималось смотреть, как Машина плачет. Обычно человек в слезах изливает горе, надеясь хоть чуть облегчить душу и тем самым начать выкарабкиваться из беды. А Орбан рыдала и рыдала, не убаюкивая себя надеждой, а только глубже погружаясь в бездонное свое горе.
Все лицо ее было мокрым от слез. Когда человеку все безразлично, кузов слез не вытирает. Орбан всхлипывала, шмыгая носом. Плакать тоже можно красиво, но порой даже и в этом нет смысла.
Гизу охватил ужас. Что стряслось, спросила Машина сестру.
Орбан только махнула рукой, продолжая плакать.
Гиза подкатила свое кресло к кушетке. Перегнувшись через поручень, Машина протянула к сестре руки.
Орбан оттолкнула ее.
— Осел безмозглый,— всхлипнула она, указывая на дверь, будто бывший оперный певец стоял у порога.— Совсем рехнулся на старости лет, ни стыда, ни совести.
— Что все-таки случилось? — спросила Гиза.— Вы поссорились?
У Орбан слезы катились градом. Все лицо ее расплылось, мешки под глазами набрякли.
Гиза беспомощно смотрела, как Машина плачет. Когда ры-
дания сменились жалобными всхлипываниями, Машина попросила сестру высморкаться. Орбан отмахнулась.
Гиза принялась умолять ее успокоиться и излить душу. Возможно, если Машина выговорится, ей станет полегче.
Орбан и тут отмахнулась было, но потом без всяких дальнейших уговоров, голосом, прерывающимся от слез, выложила все как на духу. (За исключением попытки отравиться снотворным.) Отдельные события, о которых Машина ранее сообщала в своих письмах, сейчас Машина пересказала заново, однако на сей раз были вкраплены такие эпизоды, о которых Машина прежде тщательно умалчивала. (Залитое красным вином платье супруги адъюнкта, визит к Аделаиде Чермлени-Брукнер и т. д.)
Когда Машина кончила рассказывать, Гиза, спрятав лицо в ладонях, содрогнулась и сказала, что более печальной истории Машина в жизни своей не слышала.
Это явно польстило Орбан. Машина глубоко вздохнула й принялась шарить по карманам в поисках носового платка. Не найдя его, Машина высморкалась в шелковый чулок, висевший на спинке стула.
Гиза попросила ее подвинуться к ней поближе. Орбан подползла к краю кушетки. Гиза привлекла ее к себе и стала гладить. Машина говорила ласково, успокаивающе, дав каждому из участников этой истории очень мудрую и в то же время тактичную характеристику.
Паулу, к примеру, Машина причислила к тому типу обворожительно-безнравственных женщин, «звезда которых быстро закатывается».
О Чермлени же Машина сказала, что такие «на первый взгляд легкомысленные и своенравные богемные натуры» под конец всегда начинают соображать, «у какой печки теплее».
Орбан была целиком и полностью согласна с этими характеристиками. Машина выпрямилась, села на кушетке и — снова указав на дверь — заявила:
| 
