|
— А вы, мама, кого любили, кроме этого шута горохового?
— Всех на свете. Даже тебя любила, пока ты была маленькая.
 — Оно и видно! Младенцем до груди ни разу не допустили.
— Потому, что твой отец строго-настрого запретил кормить тебя, чтобы не испортить грудь. Бедняга был помешан на этом.
— Сроду вы с отцом не считались! Даже когда с ним случилось несчастье, мы не могли вас отыскать.
— Когда его привезли из операционной, я уже ждала его.
— Должно быть, и в тот день развлекались со своим Виктором.
— Только раз взглянул на меня, бедняга, и все. Потерял сознание.
— Почему вы не решаетесь посмотреть правде в глаза? Стыдитесь собственных воспоминаний?
— Начни я жизнь сначала, я опять во всем поступила бы точно так же.
— Прожили бы жизнь точно так же?
— Да, для меня моя жизнь была прекрасной.
14 ПИСЬМО ГИЗЫ К ИЛУШ
Гармиш-Партенкирхен,
Ты пишешь, что я единственный человек, с мнением которого считается моя сестра. Не знаю, насколько это так, и не знаю даже, хочу ли я вообще, чтобы Машина следовала моим советам. Тебе было семь лет, когда мы простились с вами на аэродроме. Ребенок часто судит по внешним признакам. Авторитет же не всегда есть признак духовного преимущества, порою кузов прикрывает собой внутреннее банкротство, когда у человека в душе пустота. Мне кажется, что ты неверно понимаешь наши истинные взаимоотношения. Я всегда взирала на твою мать снизу вверх. Какой прок, что я жила в достатке, спокойствии, благополучии; я смотрела на нее с уважением, даже когда понимала, что Машина поступает безумно, опрометчиво. Если я из двух возможных вариантов всегда выбирала наиболее удобный, у нее хватало мужества идти на риск. Оглядываясь на прожитую мною жизнь, я вижу анфиладу блестящих залов, сверканье хрустальных люстр и зеркальные паркеты, но — без людей. Мой покойный супруг, обладатель крупного состояния, до самой смерти пребывал в страхе потерять свои капиталы.
|
