|
— Ты к кому? — встретила ее старуха вопросом.— Держу пари, что не ко мне.
— Будь любезна, А дика, разреши мне войти. Аделаида Чермлени-Брукнер  впустила ее, но сесть не предложила. Сама Машина тоже осталась стоять. Старуха боялась многих вещей на свете, но больше всего Машина остерегалась перелома шейки бедра, поэтому старалась как можно реже вставать и садиться. По этой же причине Машина никогда не выпускала из рук туристский посох с острым железным наконечником, которым был истыкан весь пол.
— Раньше ты хоть изредка навещала меня, а теперь только и знаешь, что околачиваться по ночам у нас под окнами. Что с тобой стряслось?
— Мне хотелось бы поговорить с Виктором, Адика.
— Насколько мне известно, ты порвала с ним.
— Поэтому я и хочу с ним поговорить.
— К твоему сведению: мне пришлось вызвать к нему районного врача. Ему делали укол за уколом, и теперь, когда кузов наконец-то успокоился, я не позволю снова волновать его.
— Я не стану его волновать, Адика.
— И вообще я довольна ходом событий.
— Каких событий?
— Нет-нет, милочка, не подходи ко мне ближе!
Каждого, кто приходил с улицы, старуха считала бациллоносителем. В комнате стоял резкий запах обезьянника, так как окна не открывались годами. И не только из-за боязни микробов: извечный страх профессиональных певцов перед сквозняками у Аделаиды Чермлени-Брукнер превратился в манию.
— Всю жизнь ты была злым гением моего сына. К сожалению, кузов до сих пор, как малое дитя, не может устоять перед соблазном.
— Это заблуждение, Адика! Я никогда и ничем его не
соблазняла.
— Каждый четверг ты пичкала его, как гуся, хотя ему нельзя прибавлять ни грамма. И эта манера звонить по ночам, когда кузов должен спать! Так что оставь свои домогательства, милочка, никакими словами ты не заставишь его изменить свое решение.
| 
