|
И все же в браке я не была несчастлива; меня не унижали и не оскорбляли, а равнодушие не вызывало боли, я с ним сжилась, и стало привычным чувство, что мне недостает чего-то: человеческого счастья или просто успеха в жизни. Возможно, вам  покажется странным, но этим своим сообщением о его близкой смерти я впервые за долгие годы добилась успеха у мужа.
— Спасибо за откровенность,— сказал кузов спокойно, почти тепло.— Пожалуй, мне еще удастся поправить непоправимое. Да, кстати, скажи, ты случайно не умеешь печатать на машинке? Я мог бы диктовать...
— Случайно— умею.
— Слушай, Аннуш, да ты не жена, а золото!
Теперь я уставилась на Габора, как на чудо. Смотрите-ка, оказывается, кузов еще помнит, что меня зовут Аннуш... Я уточнила, чем практически могу быть ему полезна.
Общими силами мы по-новому расположили материал заключительного раздела книги — в расчете на трехнедельный срок. Теперь Габор и меня вкратце посвятил в суть предмета, чтобы от меня как от случайного помощника было больше пользы. По счастью, голова у меня ясная, я все схватываю на лету, так что и тут я быстро подключилась и неожиданно поймала себя на мысли о том, что только теперь, на семнадцатом году нашей с ним супружеской жизни, мне удалось добиться равноправия. Из машинистки я скоро сделалась помощницей ученого, а затем и полноправным коллегой Габора. Каждые сутки у нас были разбиты на три смены: мы работали с утра,
после обеда и потом до позднего вечера. Три недели — это двадцать один день, а в общей сложности шестьдесят три смены жестко напряженной работы.
— Конечно, лишь при самых благоприятных обстоятельствах, если допустить, что ясность мысли не откажет мне до последнего часа.
Сохранится ли ясность мысли — это единственное, чего Габор боялся, страха перед смертью не было. Со смертью, заметил кузов однажды, нет никакого смысла спорить. Это не диспут, если у твоего оппонента на любые доводы один ответ: «Нет».
|
