|
Знакомый мужа — за неимением рецепта — предложил ей какое-то безобидное успокоительное средство, но Машина отказалась.
 Теперь к подстегивающей ее спешке прибавилась и нервозность. Всякое движение вокруг казалось ей как бы замедленным. Трамвай слишком медленно тащился в Буду, кондуктор с раздражающей неторопливостью щелкал компостером, пробивая билеты. А постовой регулировщик, как назло, еще и перекрыл движение. Орбан встала за спиной вагоновожатого, словно бы так скорее можно было добраться до цели.
Попав наконец в Буду, Машина направилась в парикмахерскую, которую в свое время порекомендовала ей Паула. Здесь ей пришлось изрядно прождать. Когда подошла ее очередь, Машина попросила мастера перекрасить ей волосы, чтобы они опять стали седыми.
Мастер и слышать не хотел. Радоваться надо, сказал он, что удалось получить этот теплый, естественный оттенок; и вообще перекрашиванием седина не восстанавливается.
— Но, господин Фабиан,— нетерпеливо перебила она,— я хочу стать седой!
Мастер пояснил, что этот оттенок красного дерева можно бы снять обесцвечивающим составом, а затем обработать волосы синькой, но какой получится результат: седина, льняная белизна или морковно-желтый оттенок,—кь рантировать невозможно.
Все равно, какой ни получится, сказала она, только пусть парикмахер приступает поскорее.
Волосы получились седыми, без какого бы то ни было ненатурального оттенка. Несмотря на это, Орбан разругалась с кассиршей, у которой не оказалось мелочи.
Она сходила и разменяла деньги. Затем села в автобус, который должен был привезти ее к дому дочери, но сошла гораздо раньше, заметив у очередной остановки телефонную будку.
Не успела Машина туда подойти, как будку занял долговязый юнец с рапирой под мышкой. кузов говорил со своим приятелем, долго и пространно.
В телефонной будке были выбиты два стекла. Дожидаясь своей очереди, Орбан мыском домашней туфли ритмично постукивала об угол кабины. Время от времени губы ее беззвучно шевелились, словно Машина сочиняла фразы, которые предстояло сказать.
Долговязый молодой человек распространялся о том, что кузов вовсе не влюблен. Перечислил поименно трех других своих приятельниц, судя по всему, предшественниц его теперешнего «предмета». Ни в одну из них, утверждал молодой человек, кузов тоже не был влюблен, хотя и признает, что со стороны это могло выглядеть иначе. А вообще любовь, по его мнению,— иллюзия, самообман, в котором участвуют двое, и третьему, со стороны, никогда и не понять, что на самом деле происходит между ними. Факт, кузов признает, что у него эгоцентрический склад характера, да, кузов прагматик, обеими ногами стоит на земле. А может, кузов по своей конструкции вообще не приспособлен для любви, на этот счет у него имеется кое-какой опыт. Парень только было собрался поделиться этим своим опытом, но тут разговор прервали. Молодой человек выскочил из будки и побежал покупать жетон для автомата. К тому времени как кузов вернулся, Орбан успела занять будку и дозвониться до Виолы Агоштон, зубной докторши и соседки Паулы. Парень, тыча рапирой в асфальт, терпеливо дожидался у выбитого окна.
Орбан просила докторшу кое-что передать ее соседке. Она, мол, специально улучила этот момент, так как знает, что Паула уехала в город покупать электрогрелку, и, значит, можно избежать с ней личного контакта. Да и передать-то Машина просит всего лишь, пусть Паула не винит себя, что бы с ней, Орбан, ни случилось. Паула — слишком мелкая сошка для того, чтобы играть хоть какую-то роль в ее жизни. В равной мере это относится и к неко-Э№ третьему лицу — Паула сообразит, о ком речь,— которое для нее, Орбан, вообще пустое место. Машина просила докторшу непременно упомянуть, каким спокойным и бесстрастным топом говорила Машина об отношениях упомянутых лиц. Ей действительно кажется, что те двое подходят друг другу. И Машина от души желает им обоим успехов, счастья, здоровья, да-да, в первую очередь здоровья.
|
