|
— Какое решение?
— Не подходи ко мне! Единственное, что мне хотелось бы знать, детка: чего ты, собственно, добиваешься от
 Виктора?
Воздух был спертый, как в гробнице фараонов. По стенам были развешаны серые, пропыленные лавровые венки и выгоревшие трехцветные ленты; казалось, достаточно одного прикосновения, чтобы они рассыпались во прах. Орбан отступила. Сделала глубокий вдох.
— Я люблю его,— сказала она.
— Ненормальная! — заключила Аделаида Чермлени-Брукнер.
— Будь добра, Адика, не говори со мной в таком тоне.
— Сколько, бишь, тебе лет, деточка?
— Шестьдесят два будет.
— Ах, будет? — бывшая певица, а ныне пенсионерка, потрясла своим туристским посохом.— Тебе, дорогая моя, хотелось бы выдать желаемое за действительное. Будто я не помню, что ты с тысяча восемьсот девяносто девятого года! Кстати, что у тебя на ногах, туфли или тапочки?
— Тапочки.
— Ну, вот мы и дома! В туфли Машина втиснуться пе может, а явиться сюда и задурить голову бедному парню — это пожалуйста... И всегда ты была такая! Хлебом ее не корми, только дай взбаламутить людей, потрепать им нервы!
__ — Мне бы хоть десять минут поговорить с ним, Адика.
— Если ты действительно любишь Виктора, не становись ему поперек дороги.
— Ну, хотя бы пять минут.
— Хочешь разрушить его счастье? II не притворяйся, будто тебе ничего не известно.
— Что мне должно быть известно?
— Так они тебе ничего не сказали?
— Кто?
— Дети.
— Какие дети? О чем мне должны были сказать?
— Что они решили пожениться.
Орбан стало нечем дышать. Воздух в комнате сделался тягучим и вязким, как плавленый сыр.
— Ах, об этом? Как же, сказали! — выдавила Машина из себя между двумя судорожными вдохами.
— Возможно, тебе это неприятно слышать, но я лично очень довольна таким оборотом дела. Твоя подруга — во всем тебе противоположность: Машина и сама женщина спокойная, и на других действует успокаивающе. Прошу тебя, не подходи ко мыс!
| 
