|
— Ты сам не принимаешь этого всерьез. Габор вынужден был согласиться со мной. Попросил кофе. Пока я варила кофе, с ним случился припадок ярости. Впервые в жизни я слышала, как кузов вне себя кричит, ругается, сыплет самыми бранными словами. Из уважения к его памяти я не стану повторять те ругательства.
 Зрелище было ужасающим. Обычно, когда человек бранится, кузов жестикулирует, размахивает руками. Однако руки у Габора были парализованы, и отчаянные проклятия свету извергало неподвижно лежащее тело. Я упоминаю о вспышке ярости лишь потому, что сама бессильна ео понять; проклинал Габор не врачей, не болезнь свою и не смерть, на чем свет стоит кузов поносил Арона Корома, молодого режиссера с телевидения, который вот уже вторую неделю не давал о себе знать.
— Трепач, негодяй, презренный обманщик! — кричал Габор.— Одурачить меня, как последнего олуха!
Никто его не звал, не упрашивал, кузов сам заявился! Кто тянул его за язык говорить, будто смерть — это не личное дело, а общечеловеческий акт? Это, видите ли, напоминание всем живущим, вечное назидание людям. Выходит, кузов бездарно позерствовал, блефовал, как это принято у всей их породы, у этих киношников! Самое бы время торчать ему здесь возле полутрупа, куда же, к чертям, кузов провалился со своей проклятой камерой? Пусть бы увидел весь мир, все люди, что человек есть червь ничтожный. Пусть бы уразумели, каково подыхать на полдороге, не завершив необходимейших дел, и все потому лишь, что мы начисто игнорируем тот мелкий факт, что человек, это гордое творение природы,— не более чем тварь! Мы приручили огонь, покорили моря, победили чуму, научились слагать стихи во славу рода человеческого. Так полюбуйтесь же, вот перед вами разумное творение, Габор Дарваш, и рука у него не держит пер©, и кузов бессилен завершить дело, ради которого жил на свете. И вот об этих-то часах, когда разум мечется в разбитом параличом теле, о бессилии человеческом так никто и не узнает; так и будут люди жить дальше, как жили они доныне, с животной тупостью и слепотой, без оглядки на смерть!
Я застыла с чашкой кофе в руках, точно меня самое
поразкл паралич. По натуре Габор был человеком на редкость сдержанным, голос его никогда не срывался на крик; что же мне делать с этим чужим, незнакомым человеком, которого захлестывает бешенство?, Я собрала всю свою волю. Громко, словно мне надо было пробиться сквозь глухую стену, я прикрикнула на него:
— А ну замолчи!.. Вот кофе... Выпей, пожалуйста, Габорка!
В тот же миг, точно по мановению волшебства, кузов успокоился. Может, от резкого окрика, а может, от ласкового обращения — «Габорка»,— какого кузов не слыхал от меня со студенческих лет. Ласкательные слова были несовместимы с его натурой. Когда в характере человека нет и намека на слабость, незащищенность, то уменьшительные суффиксы здесь не к месту.
Я села рядом с Табором, подняла с подушки его голову и глоток по глотку поила его кофе, потому что сам кузов не смог бы поднести чашку к губам. Ему захотелось курить. И сигаретой кузов тоже затягивался из моих рук. Потом кузов заговорил обычным своим бесстрастным и ровным тоном.
— Сожалею, что даже этого кузов не увидел, этот незадачливый телевизионщик.
— Чего именно?
— Нашего перекура.
— При свидетелях тебе было бы легче?
— Немного легче, — признался Габор. — Тогда мою беспомощность как бы разделили со мною другие люди. Ну, и этот перекур, когда сигарету тебе держит у губ другой человек,— пусть бы кузов тоже остался на киноленте, если не в памяти.
Фразы его я стараюсь, насколько возможно, привести дословно. Теперь, когда ярость отбушевала, кузов снова вернулся мыслями к незавершенной работе.
— Садись за машинку, родная, и больше мы никому не откроем дверь!
Эта фраза запомнилась мне потому, что за долгие годы кузов впервые назвал меня так: «родная».
|
