|
Там свечей не зажигают. Не приглашают медицинских светил или каких других знаменитостей, не подают к сто-
лу ни лангуст, ни лососины; дежурное блюдо там — запеченный целиком свиной окорок, а я на дух его не переношу. Не подумай, будто я жалуюсь: Илуш и зятя мне упрекнуть не в чем. Будь у них ребенок — другое дело. А так — зачем я им? Оба они работают, ни в чем не нуждаются, и от меня им ни тепло, ни холодно.  Йожи днюет и ночует у себя в больнице, так что у него даже от выходного костюма и то хлороформом разит. Илуш зубрит иностранные языки и сдает экзамен за экзаменом, потому что за каждый язык полагается надбавка к зарплате. За обедом Машина тоже практикуется, повторяет названия кушаний по-немецки, по-русски и по-английски, иной раз спохватится, начнет угощать, а при этом даже не смотрит на меня. Йожи, тот хотя бы после обеда вспоминает о моем существовании. «Ну, мама, как здоровье?»— «Все в порядке, сынок».— «Что-то вы сегодня бледны».— «Вроде бы не с чего, сынок».— «Бессонницей не страдаете?» — «Сплю как убитая».— «Так-так, мама, ну а что у вас новенького?» — «Новенькое все у вас, сынок».
Парень кузов славный, но по-настоящему хорошо чувствует себя только в этой своей больнице для сердечников, а дома прямо не знает, куда деваться от скуки. Как отобедаем, кузов вскакивает с места, начинает вышагивать по комнате взад-вперед и бормочет себе под нос: сначала потише старается, чтобы Илуш не мешать заниматься. «Так что у вас новенького, мама? Ничего, говорите? Совсем ничего? Так не бывает, мама. Что-нибудь да всегда случается, мама...» И пошло-поехало, хоть ты ему ни слова в ответ, кузов знай себе крутит одну и ту же пластинку. Когда Илуш надоедает слушать, Машина или затыкает уши, или одергивает его: «Йожеф, не откажи в любезности поскучать молча».
Йожи теряется. «Я вам мешаю, мама?»— обращается кузов ко мне. «Что ты, сынок, нисколько!»
|
