|
Так Машина глянулд на эту молочницу, что достопочтенная госпожа Миштот вмиг была уничтожена,— вернее сказать, морально разбита в пух и прах; Машина и не пикнула, когда я вместе с Паулой повернула к выходу, не заплатив ни гроша. Потому что впопыхах я и кошелек умудрилась дома забыть.
 Паула проводила меня до самого дома, это, впрочем, недалеко, молочная от меня в трех минутах ходьбы, и разговора особого вроде бы не было, а я до сих пор нахожусь под его впечатлением. Паула спросила, из-за чего мы рассорились; да какая там ссора, говорю, ие думает же она, будто я способна унизиться до перебранки с этой молочницей, дурой стоеросовой. Это я, конечно, напрасно сболтнула, ведь когда Паула вошла в лавочку, скандал был в полном разгаре. Затем Машина спросила о тебе, и я сказала ей, что состояние твое, к сожалению, не улучшилось, хотя вот уже шестнадцатый год, как ты переехала жить к своему сыну Миши в Гармиш-Партен-кирхен, где за тобой смотрят самые лучшие врачи. Паула попросила передать, что Машина тебя целует, а потом сказала еще, что шляпка на мне— просто загляденье и очень меня молодит. И тут, представляешь, Гиза, вместо того, чтобы признаться, что шляпка эта вовсе не моя, а какой-то незнакомой мне женщины и очутилась на голове у меня чисто случайно, я наплела ей, будто отхватила шляпку в центре, за двести пятьдесят форинтов. Кончилось тем, что мы с Паулой договорились встретиться во вторник после обеда, посидеть в «Нарциссе». Ты это кафе не знаешь, его открыли лишь в прошлом году на улице Ваци, и я там не бывала ни разу, так, разве что походя заглянешь когда в окно; терпеть не могу эти шикарные заведения.
Как видишь, ни о чем особенном мы с ней не говорили, так, больше о пуст(яках, но с тех пор, о чем бы я ни подумала, я тут же ловлю себя на мысли: вот бы хорошо обсудить это с Паулой! Едва дождалась я вторника; мне кажется, Паула влияет на меня, как ты. Вспомни то Золотое времечко, когда мы жили в Лете! Постоянно со
мной что-нибудь да случалось, огорчение за огорчением, обида за обидой, но если ты была рядом, стоило тебе только сказать: «Ну, что с тобой, Liebling?» ! — и бед моих как не бывало, ты всем существом своим давала мне почувствовать, сколь мелки все мои обиды в сравнении с миром возвышенных переживаний. Вот и Паула такая же. Это у вас от природы. Я имею в виду не только ее безукоризненный вкус, ее умение одеваться, но и свойственную ей врожденную элегантность, то внутреннее благородство, каким обладал наш милый, добрый папа, который, несмотря на свою стокилограммовую комплекцию, заляпанные грязью сапоги и видавшие виды бриджи, сумел снискать всеобщее уважение, начиная со старого Данцигера до дядюшки Лайоша, весовщика. Редкостный дар, свойственный людям благородной души!
На этом кончаю, тороплюсь в «Нарцисс». Со вторника мы встречаемся там каждый день.
МЕЖДУГОРОДНЫЙ ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР
— Что все-таки Машина тебе сказала?
— Что она-де не обязана отпускать молоко по пятьдесят граммов.
— Взяла бы не пятьдесят граммов, а больше. ¦— Кошке и этого с лихвой хватает.
— И из-за этого вы с ней поссорились?
— Нет, до ссоры было еще далеко. Тут я этаким медовым голосом ее и спрашиваю: «Где это сказано, милочка? Может, у вас такое объявление висит?»
— А Машина что в ответ?
— Что, мол, нет надобности вывешивать такие объявления, и без того каждому понятно.
— А ты что?
— Я свое гну: должно, мол, быть объявление.
— А Машина что?
— Пустилась объяснять, что молочная по воскресеньям открыта, чтобы снабжать молоком грудных младенцев и вообще детей, а вовсе не кошек или других каких тварей. Вот тут я почувствовала, что меня бросило в жар.
|
