|
— И что же ты ей ответила?
— Я ее спрашиваю, все так же вежливо: «Почему же это у вас нигде не оговорено в объявлении, моя милая?»
— А Машина тебе что?
 — Это, мол, само собой разумеется, а стало быть, и в объявлении ни к чему оговаривать.
— А ты ей?
— Тут я и говорю ей: как же так, пишут же, что хлебные изделия руками трогать запрещается, хотя это и так всякому понятно. Выходит, и правила работы молочной нелишне было бы вывесить.
— А Машина что?
— Всего, говорит, не вывесишь.
— Ну а ты?
— Надо, говорю, так вывесишь. ,
— А она?
— Нет, не вывесишь. — А ты что же?
— Стою на своем.
— И конечно, голос повысила?
— Тогда еще нет.
— Значит, Машина первой начала перебранку?
— Да нет, вообще-то первой сорвалась я. А что мне еще оставалось, если эта мегера потребовала, чтобы я немедленно освободила магазин. Это почему же, спрашиваю, по какому такому праву? По тому самому, отвечает, что с кошками и собаками в молочную вход запрещен. Может, у вас и объявление такое есть, спрашиваю. Есть, говорит, как раз у вас над головой висит.
— И что, там в самом деле было вывешено такое объявление?
— Представь себе, было!
— В таком случае молочница совершенно права.
— Вот именно! Оттого я и взорвалась!
— Чего же ты ей наговорила?
•— Уж будь спокойна, все ей выложила, что за месяцы накопилось!
— Нагрубила ей?
— Знаешь, в таких случаях, как я себя ни сдерживаю, а что-нибудь да сорвется с языка.
— И что же именно ты ей сказала? *— ДуРа ты, говорю, толстопердая.
— Что-что? Прости, я не поняла.
— И неважно; так, пустяки.
— Наверное, это оскорбительное слово?
— Ты когда-нибудь слышала, чтобы я оскорбила кого?
— Насколько помню, мне иногда приходилось тебя одергивать.
— Да уж, крепкие словечки тебе всегда были не по душе.
— А остальные покупатели, они тоже ввязались в перебранку?
— Все были за меня! Видишь ли, эта молочница всем в округе давно поперек горла стояла.
| 
