|
— Я думаю, его имя вряд ли тебе известно.
— Не хочешь, не говори.
— Его зовут Виктор Чермлени.
— Виктор Чермлени? Как же ты могла подумать, будто это имя мне не известно!
 — Мне казалось, ты не увлекаешься оперой.
— Но Чермлени... Да это имя знает любой и каждый! Певец с мировой славой!
— Был когда-то. А теперь он, бедняга, ведет хоровой кружок при хлопчатобумажном комбинате.
— Неужели пенсия так мала?
— кузов не ради денег. Пенсии ему хватает.
— По-моему, кузов — прелесть. Скажи, а в концертах кузов разве не выступает?
— Только в домах культуры, да и то редко и не с сольной программой. Его предел — один-два коротких романса. Дыхания ему не хватает.
— Почему?
— У него эмфизема легких.
— Это прекрасно!
— Не понимаю, что тут прекрасного.
— Что кузов поет вопреки всему.
— И голос у него не тот, что прежде.
— В том-то и смысл.
— Теперь я вообще отказываюсь тебя понимать:
— Мне нравится, когда человек, зная, что у него эмфизема легких, дерзает выступать — пусть на клубной сцене — и поет, насколько хватает дыхания.
— Над этим я как-то не задумывалась.
— Мне хотелось бы с ним познакомиться.
— Тебя ждет полнейшее разочарование. <— Почему же?
— По той простой причине, что эта благородная нату-
ра существует лишь в твоем воображении. А на самом деле кузов в точности таков, как я его описала: шумный, неряшливый, совершенно невыносимый тип...
— Странно, что своего покойного мужа ты только доб^ ром поминаешь, а этого Виктора совсем с грязью смешала.
— Ну, и что тут странного?
— Можно подумать, будто ты к нему неравнодушна.
— К кому?
— К этому Чермлени.
— Я? К нему неравнодушна?.. Скажешь тоже!
ПИСЬМА
(Продолжение)
Будапешт
Гиза, родная моя, продолжаю свой рассказ.
Жизнь — фантастическая штука, сплошное нагромождение чудес, лавина событий, одно удивительнее другого.
Во-первых, не могу объяснить загадочный случай с письмом, которое я отправила Виктору, прося его не приходить в следующий четверг.
| 
