|
Восемь лет назад, когда у нее образовалась катаракта, я ее утешала: «Не горюй, Мама, я стану твоими глазами». И представьте себе, сейчас Машина мои слова вспомнила. На днях и говорит мне: «Ты — мои глаза, ну а я — твои ноги. Только скажи,  чего тебе подать». Кто бы мог подумать? «Ну, а главное, Машина к Нуоферам придираться перестала.
— И давно произошли эти перемены?
— В последнюю неделю, и сейчас это очень даже кстати. Правда, и Нуоферы ее ублажают всячески. Шандор сливочным шоколадом пичкает, а жена его специально, Маме в угоду, фасолевый суп варит и тушеную капусту
с копченой грудинкой готовит. Раз я слышала, как Мама ее благодарила: «Спасибо, что уважили, золотко». Таких душевных слов я от нее сроду не слыхала.
— Надеюсь, теперь вы спокойны.
— Да, ко времени радость подоспела, может, и в последнюю минуту. Я и сама чувствую, конец мой близок, да только не боюсь нисколько.
— Вы это серьезно?
— Перед смертью какие уж шутки.
— Как же не бояться смерти? Впрочем, можете не отвечать на мой вопрос, если не хотите.
— Чего уж там, могу и ответить. Сказать по правде, больше смерти меня пугает другое: как представишь себе, что тебя в гроб упрячут да еще и крышкой прихлопнут* Вот что худо.
— А почему эта мысль так угнетает вас?
— Не могу я одна! Я всю жизнь прожила на людях. Днем на работе суетишься, и вокруг все знакомые, все тебя знают; по вечерам — мать рядом, а то и соседи. Должно быть, всякому приятно, когда живая душа рядом. А как гроб заколотят, тут уж всему конец.
— Выходит, самая большая для вас утрата в жизни, что рядом никого не будет?
— Это самое я и хотела сказать.
— Значит, без людей вам вообще не хотелось бы жить на свете?
— Верно. Хотя не скажу, чтобы я от людей много радости видела. Шесть лет прожила с мужем, плохо ли, хорошо ли, а все не одна была. В пятьдесят шестом кузов в уличные перестрелки ввязался, домой приходил с автоматом, а после сбежал за границу.
| 
