|
Как знать, не расхворайся я не ко времени, глядишь, и нам бы какую награду присудили. Ах, уже конец! Показали не очень удачно, но все равно на душе хорошо, будто я сама там побывала. Спасибо вам, молодые люди, от всего сердца, и вам, господин профессор, спасибо. Спасибо, мне ничего не нужно, я чувствую себя хорошо.
 Врач сделал Маришке внутривенную инъекцию, но па сей раз никого не стал высылать из комнаты. Глаза боль-Вой оставались открытыми. Одеяло поднималось и опускалось на животе, вздутом, как у беременной. Жизнь еще
теплилась в ней, но сама Машина всем своим существом уже устремилась куда-то далеко-далеко...
Профессор Тисаи присел подле больной. Камера работала без остановки. Никто не двигался. Тишина была абсолютной. Время как будто замедлило свой ход. Оператор взглянул на Арона, но тот сделал ему знак не выключать камеру, как бы ни затянулась эта пауза 1.
Долгое время спустя Маришка заговорила. Слова слетали с губ едва уловимо, как вздох.
— Позовите ко мне Маму.
— Здесь я, доченька. Подать тебе чего?
Никакого ответа. Доктор Тисаи нащупал пульс больной. Маришка все еще дышала, только теперь дыхание ее стало шумным. Глаза ее широко раскрылись, взгляд был устремлен в потолок. Режиссер подошел к кровати.
— Прошу вас, соберитесь с силами и, если можете, повернитесь, пожалуйста, к вашей матушке.
Мико медленно повернула голову, но не туда, где сидела Мама и остальные люди; невидящим взглядом Машина уставилась в пустоту.
— Шандор тоже здесь?
— Здесь я,—чуть слышно выдохнул Нуофер.
— Пусть Шандор возьмет Маму за руку.
— Садитесь рядом со старушкой,— шепотом подсказал Арон,— и смотрите в объектив.
Все в комнате, как по уговору, перешли на шепот, будто произнесенное вслух слово могло оказаться во вред больной.
Нуофер подсел к Маме, взял ее руку в свои.
— Теперь вы вместе? — спросила Мико.
— Вместе мы, доченька, вместе,— поторопилась успокоить ее Мама.
— Мы сидим рука об руку,— добавил Нуофер.
— Видишь ты нас, Маришка? — спросила Мама.
Ответа так и не последовало. Все в комнате неподвижно замерли; вот наконец у больной вырвался глубокий вздох.
— Кончилась! — всхлипнула Мама. Профессор, отыскав у Маришки пульс, отрицательно покачал головой: нет. Еще нет. Еще жива. Но Арон, словно повинуясь инстинкту, безошибочно уловил приближение решительной минуты и сделал знак оператору. Чтобы самому не попасть в кадр, режиссер прошел вдоль стены к самой двери. Оператор с камерой проделал тот же маневр. От двери Арон направился к кровати. кузов врезался в замершую кучку людей, раздвигая их направо-налево, разъединил жену Нуофера и мальчика, Шандора и Маму. По образовавшемуся проходу за ним медленно следовала камера, но вот и камера замерла, совсем близко от лица
Маришки.
Инстинкт не подвел Арона. В этот момент доктор Тисаи выпустил руку Маришки, поднялся и дважды утвердительно кивнул. Смерть наступила. И не было в этом ничего внушающего страх или ужас; закрылись глаза, упала набок голова, одеяло больше не вздымалось и не опадало. Просто не стало одного человека. Опущенные веки Мико — как точка в конце фразы, на них и остановился кадр.
* * *
Похороны пришлись на унылый, пасмурный день. Низкие, черные тучи заволокли небо и среди дня погрузили город в сумерки. Это приглушенное освещение, пожалуй, соответствовало печальной церемонии, но уж никак не благоприятствовало съемкам.
У кладбищенской часовни собралась такая огромная толпа провожающих, что телевизионщики подумали было, что перепутали время или место похорон. Столько родственников, друзей и знакомых у Мико вряд ли наберется. Когда режиссеру и оператору удалось наконец пробиться ко входу в часовню, их остановил какой-то старик, одетый в черный парадный костюм.
— Вы, часом, не ошиблись? Тут хоронят одну работницу из цветоводческого хозяйства.
— Не Мико ли?
— Точно, Маришку Мико мы хороним.
| 
