|
Через «Свободную Европу» передал, что перебрался, мол, в Америку, и больше о нем ни слуху ни духу. Потом свалилась на нас эта беда с маминой слепотой; хочешь ечешь, пришлось смириться, так же как смирилась я и с тем, что Нуофе-ры у нас  поселились. Как-то изменить свою жизнь, повлиять на нее я никогда не умела, знай себе мирилась со всем. Так и сейчас: от конца своего никуда не денешься, стало быть, надобно принять его. Вот весь ответ на ваш вопрос.
— Какой вопрос?
— Вы же спрашивали, страшно ли умирать. Нет, не страшно. Как подумаешь, какая я теперь стала хворая, уж не видишь особой разницы...
— Но все же было, наверное, и в вашей жизни что-то светлое, о чем приятно вспомнить.
— Что-то не припомню такого.
— Ну, к примеру, даже по тому, как относится к вам старый Франё, видно, что на работе вас ценят.
— Конечно, ценят как не ценить! Где им вторую такую дуру сыскать? Скажут: надо сделать,— и знают наперед, что все будет сделано в наилучшем виде.
— Что же, и розы вы не любили?
— Вот спасибо, что напомнили! Нет, розы я всю свою
жизнь любила.
— Расскажите нам что-нибудь о розах.
— О розах? Да что о них рассказывать-то?
— Простите великодушно. Я глупость сморозил.
— Да нет, не глупость, это я такая бестолковая. Сколько себя помню, ничего другого и не делала, кроме как розы обихаживала, а всего-то и знаю о них, что краше розы нет цветка на свете.
— Спасибо, этого вполне достаточно. Может, отдохнете немного?
— Ваша правда, устала я что-то. Но если для вашего фильма еще чего нужно, то вы спрашивайте, не стесняйтесь.
— Поспите. Вам не помешает, если мы тут побудем?
— Мне теперь никто не помешает.
— Ну вот и поспите, а мы посидим тихо.
Вторая половина дня
Мико спала. Режиссер и оператор забились в угол, сидели, ждали. Время тянулось медленно. Телевизионщики пе решались ни разговаривать, ни курить. Изредка заходила Мама, низко наклонялась над дочерью, чтобы разглядеть ее лицо, и опять уходила.
| 
